Каталог книг

Модель Е. Благодетельница. Повести и рассказы

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Модель Е. Благодетельница. Повести и рассказы Модель Е. Благодетельница. Повести и рассказы 249 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. Повести. Рассказы. Очерки Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. Повести. Рассказы. Очерки 668 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Носов Е. Памятная медаль. Повести и рассказы Носов Е. Памятная медаль. Повести и рассказы 297 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Евтушенко Е. Пять дней в Провансе. Маленькие повести и рассказы Евтушенко Е. Пять дней в Провансе. Маленькие повести и рассказы 231 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ронина Е. Кто в доме хозяин? Повести и рассказы Ронина Е. Кто в доме хозяин? Повести и рассказы 388 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Лукин Е. Бытие наше дырчатое. Повести и рассказы Лукин Е. Бытие наше дырчатое. Повести и рассказы 1238 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Собрание сочинений. Том 10. Последние желания. Повести. Рассказы. Очерки Собрание сочинений. Том 10. Последние желания. Повести. Рассказы. Очерки 632 р. labirint.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Благодетельница (сборник) автора Модель Елена - RuLit - Страница 1

Читать онлайн "Благодетельница (сборник)" автора Модель Елена - RuLit - Страница 1

Лужа и господин

В коридоре раздался металлический грохот.

– Вот гады, опять весь свет повырубали! По собственной квартире пройти нельзя!

Борька, страдавший каждое утро одними и теми же симптомами полного алкогольного отравления, отчаянно пытался добраться до кухни. Коридор обваливался железными тазами, старыми табуретками, тряпками и прочей дрянью, затрудняя путь к прекрасному зеленому чайнику с покатыми эмалированными боками. «Мне бы только до него добраться…» – думал Борька, чувствуя, как во рту ворочается сухой, как наждачная бумага, язык.

На кухне Мария Петровна, соседка по коммуналке, сердито косила глазом.

– Совсем ты, Борька, дошел, – вздохнула она и поставила сковородку с яичницей на свой стол. – Скоро весь человеческий облик потеряешь. Посмотри на себя! Хоть бы людей постеснялся…

– Людей? – Борька тревожно оглянулся. – Каких людей?

– Да хоть бы меня. Не стыдно, что ли?

Борька с раздражением махнул рукой и, плотно обхватив губами зеленый носик пузатого чайника, стал блаженно наполняться влагой, не глотая, – как резиновая грелка, подставленная под кран. Наконец, чайник стал легким и гулким.

– Все, пусто! – торжествующе произнес Борька и грохнул им о железную плиту.

Мария Петровна покачала головой и, обогнув соседа, направилась к себе в комнату. Держа сковородку в левой руке, она правой потянулась к выключателю. В конце длинного коридора закачалось тусклое пятно ванильного цвета – лампочка. Мария Петровна шла по коридору к двери, и ей казалось, что она идет по нему всю жизнь, без отдыха и остановок, шаг за шагом – уже сорок девять лет.

В начале этого пути она была маленькая и несмышленая. Отец подхватывал ее огромными руками и подбрасывал вверх. Она взлетала высоко-высоко, к самому потолку, а сердце оставалось внизу – маленькое и съежившееся от страха. А вдруг не поймает? Вдруг она сейчас упадет и разобьется? Но отец громко смеялся, и она неизменно падала в его широко расставленные руки, как в мягкую подушку. И казалось, так будет всегда. От любой опасности ее убережет, закроет отец.

Потом она выросла, стала большая и миловидная. Потом – одинокая и несчастная, невзирая на то, что была дочь и вот теперь уже внуки. Все оказалось однообразным и муторным: длинный коридор, в конце которого – голая лампочка цвета ванили…

Тогда, тридцать лет назад, эта лампочка излучала совсем другой свет – канареечный, нахальный, звонкий, и от нее исходили лучи, как от солнечного зайчика. И вот из этих прозрачных лучей однажды сложился ОН. Он стоял у двери, в конце коридора, как его завершение, как чудесный рубеж, за которым начинается жизнь: вибрация, небольшой тайфун, когда все приходит в движение и поднимает нас высоко-высоко над собой. На, мол, посмотри, какой ты на самом деле сильный, прекрасный. И все кружится, кружится, и душа становится такой теплой… И так приятно иметь эту теплую душу, в которую умещается весь мир и он или она. Мария Петровна, тогда еще Маша, сделала шаг вперед – и вся коммуналка с ее скандалами, тараканами и чужими запахами осталась далеко позади. На ней было платье, как у всех, – ситцевое в цветочек, с большим круглым вырезом и короткими рукавами, но эти рукава открывали не такие, как у всех, руки – мягкие и аккуратные, а над вырезом возвышалась очень молодая грудь с широким желобком посредине. От волнения грудь то поднималась, то опускалась, как волны на море, и ему это нравилось. Очень.

Дверь широко распахнулась, и они пошли по скользкой от грязи лестнице, как по облаку. Мимо проплывали темно-зеленые облупившиеся стены, на которых была выцарапана вся нелепость и гнусность быта вот уже нескольких поколений. Окна пропускали разбавленный бледной мутью дневной свет, и на первом этаже отчаянно материлась пьяная соседка, но они скользили над житейским мраком, не касаясь ступенек. На улице их встретил июнь. Двор без детей и без шума. Он жил недалеко, в комнате, узкой, как пенал. В ней стоял только матрас на ножках, аккуратно застеленный старым коричневым одеялом, и еще что-то несущественное, а за стеной была его мама. В жизни Марии Петровны эта комната, наполненная тихим июньским звоном, была единственным, что можно было бы принять за счастье. Они лежали, обнявшись, на матрасе, лицом к высокому узкому окну с маленькой форточкой наверху. Легкие занавески надувались, как паруса, и хлопали, наполняясь теплым ветром, а по комнате кружился душистый пух. Все было просто и решено раз и навсегда.

Так пролетело лето. А осенью он ушел. Думали, что в армию, а оказалось – навсегда. Просто не захотел вернуться. Маша повздыхала и, не дождавшись даже объяснений, отправилась домой, держа за руку малютку дочку. Дома их встретил отец, повел в комнату, а за спиной с грохотом захлопнулась входная дверь. Маша на секунду остановилась и равнодушно подумала: «Навсегда». Тогда она впервые заметила, как потускнела лампочка в коридоре, и осознала его бесконечность. А осознав, сделала первый шаг.

Источник:

www.rulit.me

Елена Модель

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Елена Модель - Благодетельница (сборник) Популярные авторы Популярные книги Благодетельница (сборник)

Лужа и господин

В коридоре раздался металлический грохот.

– Вот гады, опять весь свет повырубали! По собственной квартире пройти нельзя!

Борька, страдавший каждое утро одними и теми же симптомами полного алкогольного отравления, отчаянно пытался добраться до кухни. Коридор обваливался железными тазами, старыми табуретками, тряпками и прочей дрянью, затрудняя путь к прекрасному зеленому чайнику с покатыми эмалированными боками. «Мне бы только до него добраться…» – думал Борька, чувствуя, как во рту ворочается сухой, как наждачная бумага, язык.

На кухне Мария Петровна, соседка по коммуналке, сердито косила глазом.

– Совсем ты, Борька, дошел, – вздохнула она и поставила сковородку с яичницей на свой стол. – Скоро весь человеческий облик потеряешь. Посмотри на себя! Хоть бы людей постеснялся…

– Людей? – Борька тревожно оглянулся. – Каких людей?

– Да хоть бы меня. Не стыдно, что ли?

Борька с раздражением махнул рукой и, плотно обхватив губами зеленый носик пузатого чайника, стал блаженно наполняться влагой, не глотая, – как резиновая грелка, подставленная под кран. Наконец, чайник стал легким и гулким.

– Все, пусто! – торжествующе произнес Борька и грохнул им о железную плиту.

Мария Петровна покачала головой и, обогнув соседа, направилась к себе в комнату. Держа сковородку в левой руке, она правой потянулась к выключателю. В конце длинного коридора закачалось тусклое пятно ванильного цвета – лампочка. Мария Петровна шла по коридору к двери, и ей казалось, что она идет по нему всю жизнь, без отдыха и остановок, шаг за шагом – уже сорок девять лет.

В начале этого пути она была маленькая и несмышленая. Отец подхватывал ее огромными руками и подбрасывал вверх. Она взлетала высоко-высоко, к самому потолку, а сердце оставалось внизу – маленькое и съежившееся от страха. А вдруг не поймает? Вдруг она сейчас упадет и разобьется? Но отец громко смеялся, и она неизменно падала в его широко расставленные руки, как в мягкую подушку. И казалось, так будет всегда. От любой опасности ее убережет, закроет отец.

Потом она выросла, стала большая и миловидная. Потом – одинокая и несчастная, невзирая на то, что была дочь и вот теперь уже внуки. Все оказалось однообразным и муторным: длинный коридор, в конце которого – голая лампочка цвета ванили…

Тогда, тридцать лет назад, эта лампочка излучала совсем другой свет – канареечный, нахальный, звонкий, и от нее исходили лучи, как от солнечного зайчика. И вот из этих прозрачных лучей однажды сложился ОН. Он стоял у двери, в конце коридора, как его завершение, как чудесный рубеж, за которым начинается жизнь: вибрация, небольшой тайфун, когда все приходит в движение и поднимает нас высоко-высоко над собой. На, мол, посмотри, какой ты на самом деле сильный, прекрасный. И все кружится, кружится, и душа становится такой теплой… И так приятно иметь эту теплую душу, в которую умещается весь мир и он или она. Мария Петровна, тогда еще Маша, сделала шаг вперед – и вся коммуналка с ее скандалами, тараканами и чужими запахами осталась далеко позади. На ней было платье, как у всех, – ситцевое в цветочек, с большим круглым вырезом и короткими рукавами, но эти рукава открывали не такие, как у всех, руки – мягкие и аккуратные, а над вырезом возвышалась очень молодая грудь с широким желобком посредине. От волнения грудь то поднималась, то опускалась, как волны на море, и ему это нравилось. Очень.

Дверь широко распахнулась, и они пошли по скользкой от грязи лестнице, как по облаку. Мимо проплывали темно-зеленые облупившиеся стены, на которых была выцарапана вся нелепость и гнусность быта вот уже нескольких поколений. Окна пропускали разбавленный бледной мутью дневной свет, и на первом этаже отчаянно материлась пьяная соседка, но они скользили над житейским мраком, не касаясь ступенек. На улице их встретил июнь. Двор без детей и без шума. Он жил недалеко, в комнате, узкой, как пенал. В ней стоял только матрас на ножках, аккуратно застеленный старым коричневым одеялом, и еще что-то несущественное, а за стеной была его мама. В жизни Марии Петровны эта комната, наполненная тихим июньским звоном, была единственным, что можно было бы принять за счастье. Они лежали, обнявшись, на матрасе, лицом к высокому узкому окну с маленькой форточкой наверху. Легкие занавески надувались, как паруса, и хлопали, наполняясь теплым ветром, а по комнате кружился душистый пух. Все было просто и решено раз и навсегда.

Так пролетело лето. А осенью он ушел. Думали, что в армию, а оказалось – навсегда. Просто не захотел вернуться. Маша повздыхала и, не дождавшись даже объяснений, отправилась домой, держа за руку малютку дочку. Дома их встретил отец, повел в комнату, а за спиной с грохотом захлопнулась входная дверь. Маша на секунду остановилась и равнодушно подумала: «Навсегда». Тогда она впервые заметила, как потускнела лампочка в коридоре, и осознала его бесконечность. А осознав, сделала первый шаг.

С тех пор она идет и идет, а движется только коридор, как в детстве, когда, ухватившись за поручни, ногами толкаешь деревянную бочку. Бочка вертится как сумасшедшая, а ты все на том же месте. И странно: столько усилий – и никакого движения вперед, только стук сандалий о пустое дерево. Жизнь обтекала ее со всех сторон. Умер отец, выросла дочка, появились внуки, а ей все казалось, что кто-то другой за нее живет ее единственную жизнь. Живет глупо и неинтересно, и что она могла бы сделать все совсем по-другому, но она только зритель, а зрителю нельзя вмешиваться.

Маша давно уже не гляделась в зеркало, она только заглядывала в него без всякого любопытства, чтобы расчесать волосы или надеть шапку зимой. Постепенно становились малы одна за другой вещи, хвостик на затылке все уменьшался и поблескивал неровной сединой. В общем, уже не Маша, а Мария Петровна. Так обращались к ней сослуживцы и знакомые, и даже соседи, знавшие ее с детства, почему-то перестроились на новый лад.

Соседей было много, и люди они были неплохие, но уж больно уставшие. Даже Борька был ничего, когда не пьяный. Две комнаты занимала Мария Петровна с дочкой, двумя внуками и зятем. Рядом жила Кулакова с сыновьями. Один был уже взрослый и все время сидел, а второй еще не дорос и потому усердно гонял голубей и дрался. Из школы его после восьмого класса выгнали. Зинка Кулакова работала кассиршей в магазине и снабжала деликатесами всю квартиру – конечно, по спекулятивной цене. Она пила трехзвездочный коньяк и курила «Беломор-канал». Иногда, расчувствовавшись после бутылки, она робко стучалась к соседям в приоткрытую дверь, просовывая руку с тарелкой, на которой красовалась, например, лоснящаяся от жира «иваси» или кусок вырезки, или, вдруг, конфеты. Щедрые подношения были обильно политы Зинкиными слезами. Нагруженная гостинцами, как Дед Мороз, она шла от двери к двери, и вместе со стуком каблуков по коридору катилась мутная волна ее пьяных рыданий. Она плакала громко и с каким-то удивительным бесстыдством. Видно, сострадала в этот момент себе и всему роду человеческому. А на следующий день уже в шесть утра страшная ругань сотрясала всю квартиру. Ее пробуждение было тяжелым. Похмелье сопровождалось приступом жестокой жадности, и она проклинала всех облагодетельствованных соседей по очереди, начиная от входной двери.

В следующей комнате жил Борька, бывший студент. Из института его за какой-то проступок исключили. Теперь он работал в котельной и пил с таким остервенением, что было просто удивительно, как он еще жив. А в крохотной каморке у кухни жила маленькая старушка. Она была почти невидимая, вся ссохшаяся и молчаливая. Сын у нее был альпинистом. Потом он где-то в горах геройски погиб (почему-то у нас эти два слова всегда стоят рядом), и у старушки ничего не осталось, кроме гордости. Эта гордость и была ее единственным достоянием. Старушка была еврейкой со странной фамилией Цейтлина. Она пользовалась не то чтобы уважением, а как бы особыми правами, как чужой человек, от которого неизвестно, чего ждать. Ее не интересовали дела квартиры и жильцы – только с Марией Петровной она была в добрых отношениях и давала ей книжки для детей.

По пути к своей комнате Мария Петровна сняла с вешалки и перекинула через руку два детских пальтишка. Дочка и зять уже ушли на работу. Внуков нужно было накормить, одеть и отвести в детский сад. Держа в одной руке потрескивающую яичницу, а в другой – детские пальто, она попыталась коленом открыть дверь в комнату. Тугая проржавевшая ручка не поддавалась. Мария Петровна стукнула несколько раз в дверь ногой. В комнате хихикали внуки.

– А ну-ка, откройте, бездельники! – прикрикнула она и еще раз попыталась опустить ручку. В ответ что-то щелкнуло.

«Закрылись на задвижку», – догадалась она.

– Ах, вы, безобразники, открывайте, хуже будет!

Мимо прошаркала старыми тапками Зинка, равнодушно взирая, как приседает и крутится возле двери нагруженная до зубов соседка.

– Павлик, Сашенька, – взмолилась Мария Петровна. – Откройте, тяжело. – Она нажала локтем на ручку. Дверь неожиданно легко отворилась, дети с громким смехом бросились в разные стороны, а Мария Петровна, не удержав равновесия, наклонила сковородку, и вероломная яичница с легким шуршанием выскользнула прямо на пол, оставив огромное жирное пятно на черной сатиновой юбке. Мария Петровна в отчаянии посмотрела на часы: через пятнадцать минут выходить.

– Ну, что уставились? – прикрикнула она на перепуганных внуков. – Сами виноваты! Теперь без завтрака пойдете.

На ходу переодеваясь, она одновременно закалывала волосы и натягивала на детей пальто. Наконец, сунув мальчикам по куску хлеба, она выскочила в ледяную мглу только что начавшейся зимы. Детский сад был через дорогу – 10 минут, и еще 10 минут до станции. «Если бегом, то успею». – Мария Петровна взглянула на часы. И замелькали знакомые дома, магазины, люди. В последнюю секунду, почти на ходу, впрыгнула в электричку. Фу! Теперь можно до Москвы полчаса и передохнуть…

В вагоне было душно. Люди стояли, ухватившись руками за поручни, и подремывали, раскачиваясь в такт идущему поезду. Они были похожи на огромных, висящих на деревьях ленивцев, с такими же тупыми и равнодушными лицами. Электричка катилась с металлическим треском, вытряхивая на станциях из своего нутра размякших от тепла пассажиров и заглатывая свежих, взбодренных морозом и быстрой ходьбой. Мария Петровна стояла, зажатая среди человеческих тел, и ей хотелось, как в детстве, оторвать от пола ноги и повиснуть. Тогда на секунду появлялось ощущение, что ты плывешь, как лодка в теплом пульсирующем потоке. Она закрыла глаза и попыталась мысленно вернуться туда, где было все так легко и просто. Но вместо этого в голову суетливо полезла всякая бытовая дрянь. Сегодня надо начинать бухгалтерский учет за последний квартал (Мария Петровна работала бухгалтером в организации со странным названием «Росоргтехстрой»), а у нее еще за предыдущий не сдан. Начальница злющая, как собака. Старая дева – вот и бесится. Хотя неизвестно, что лучше. Может, одной и попроще было бы. Сегодня аванс, значит, в магазин нужно, а то в Мытищах ни черта не купишь, еще мальчишкам ботинки надо поискать, а себе чулки. Последняя пара уже на ногах – не сегодня-завтра порвутся, и тогда хоть босиком бегай. А вечером стирать целую гору. Дочка вечером учится, помощи никакой. А зять лежит на диване, смотрит телевизор и не шелохнется. Иногда только кричит: «Мама, мама, ты что, не слышишь? Павлик в туалет хочет!» – как будто это не его дети. Ладно хоть не гуляет и пьет только по праздникам. «Еще нужно обед на два дня приготовить», – размышляла она, уже выскакивая на «Савеловской». Вот повезло – и троллейбус сразу подошел. Пятнадцать минут – и на работе.

Здесь было все как обычно. Семнадцатилетняя Леночка сидела, кокетливо скрестив ножки, в вертящемся кресле и резала на крохотные кусочки очередной ластик. Она была красавица с длинными черными волосами, зелеными глазами и ногами, уходящими в бесконечность. Она все время говорила по телефону, курила и кружилась на огромных каблуках по коридорам организации. Леночка ощущала себя инородным телом в этом бессмысленном заведении и от этого всегда была в прекрасном расположении духа. С ней никто ничего не мог поделать – несовершеннолетняя, уволить нельзя. На любое замечание она отвечала веселым смехом и тут же уходила курить, поднимая с рабочих мест целую стаю подружек. Впрочем, к Леночке относились снисходительно и даже любили. В этой же комнате сидела Ирина Владимировна. Ей было уже далеко за тридцать, но, невзирая на возраст, ее никто ни разу не видел без живота. Она все время была беременна и уже давно забыла, какую занимает должность. Помнила только, где стоит ее стол. Сейчас она сидела на месте и без конца вытирала рот маленьким махровым полотенцем – токсикоз. Еще была начальница, жутко похожая на старуху Шапокляк.

Мария Петровна вбежала в комнату, как говорится, со звонком. На окне уже мирно шипел электрический чайник. Сейчас разольют по стаканам безвкусную коричневую жидкость и начнется длинный рабочий день, в котором только Леночка напоминает, что где-то есть другая жизнь, полная радостных неожиданностей. Жизнь, в которой завтра может еще случиться что-то приятное.

Тяжело вздохнув, Мария Петровна вытащила на стол разбухшую папку и с отвращением посмотрела на покрытый пятнами переплет. Папка была набита бумажками разного формата и разного значения, точь-в-точь как ее судьба, набитая какими-то бестолковыми, никому не нужными мелочами. Подумав так, она более благосклонно взглянула на соратницу по несчастью и принялась за работу. Бухгалтерские документы действовали успокаивающе, вернее отупляюще, они требовали внимания и поэтому во время работы мысли о рваных чулках и детских ботинках не лезли в голову.

День погас, как оплывшая свеча, быстро и неожиданно. В окно не хотелось смотреть – там бушевал ноябрь, колючий и темный. Работа подходила к концу, и казалось, от дома отделяет бесконечность. Магазин, троллейбус, электричка, а дальше двадцать минут пешком по почерневшей ото льда улице. Дай бог к девяти добраться, а завтра все сначала. Нет. Врут люди, когда говорят, что ко всему человек привыкает. Нельзя к такой жизни привыкнуть. Прожить ее, конечно, можно, а вот привыкнуть нельзя.

Мария Петровна отпросилась на двадцать минут раньше, чтобы успеть в магазины. Попрощалась с сотрудниками. Лифт опять не работал, значит с седьмого этажа пешком. Первый магазин за углом. Там есть молочные продукты, потом кулинария, овощной – и с полными сумками, нагруженная, как ишак, – в ГУМ, за детскими ботинками. Там очередь. Небольшая, примерно на сорок минут.

Через полчаса ботинки закончились. От досады Мария Петровна едва не расплакалась, но оглянулась вокруг – все такие же, как она. Посмотрела на часы – бежать надо. Если успеет на восьмичасовую электричку, то до девяти – дома.

Держа сумки на вытянутых руках, чтобы не испачкать подтекающим молоком единственное пальто, Мария Петровна выскочила на улицу и, нелепо подпрыгивая под тяжестью ноши, затрусила через Красную площадь к автобусной остановке. Кремлевские стены взирали на нее с мрачным любопытством, молчаливо и гордо: что за странное существо так смешно продвигается по древним булыжникам? Что там гладиаторские бои на аренах Рима! Тут номер почище. Здесь не атлет против атлета, а маленькая женщина пытается саму жизнь уложить на лопатки. «Не выйдет! Ох, не выйдет, – добродушно усмехается гордый Кремль. – Ну, куда ты спешишь? Не торопись, не торопись, старушка».

И вдруг – бац! Мария Петровна поскользнулась и, широко размахнувшись авоськами, растянулась во всю длину на видавшей виды мостовой. Авоська с молочными продуктами с веселым бутылочным звоном растеклась по мостовой белоснежным озером из свежайшего кефира.

Мария Петровна, сидя в кефирной луже, пыталась осознать размеры постигшего ее несчастья. Она сидела, широко расставив ноги. Юбка задралась, и из-под нее виднелся застиранный пояс с резинками, чулок был порван, и из разбитого колена текла кровь, растекаясь по кефиру нежно-розовым узором. Шапка отлетела в сторону, а пальто уже успело в себя впитать растоптанную чужими ногами мутную жижу. Вокруг, как слепые, двигались люди, и казалось, на нее вот-вот кто-нибудь наступит. Мария Петровна посмотрела на часы, попыталась встать, но, ощутив страшную боль в колене, опустилась на землю. В этот момент она почувствовала, как медленно и бесшумно обрушилась ее душа и ссыпалась, как сухой песок, в образовавшуюся воронку. Поняв, что больше не сделает ни шага, она закрыла лицо руками и горько заплакала.

Бедная женщина плакала так, как будто впервые обнаружила в себе эту способность. Она плакала самозабвенно и с наслаждением, понимая, что больше ничего не может сделать. Неизвестно, сколько времени просидела бы Мария Петровна на земле, обливаясь слезами, но здесь произошло нечто странное.

Кто-то молча тронул Марию Петровну за плечо. Она недовольно отмахнулась, не поднимая головы и продолжая всхлипывать. Послышалось вежливое покашливание. Мария Петровна насторожилась и, склонив голову набок, стала вытирать глаза, размазывая по лицу грязь. Кто-то размахивал перед ее носом чистым носовым платком. Плохо соображая что происходит, она схватила протянутый платок и стала усердно сморкаться. Потом, вывернув его на другую сторону, как могла, вытерла лицо и руки и протянула платок владельцу. Тот вежливо принял принадлежавшую ему вещь. Тут Мария Петровна, наконец, очнулась и обнаружила в двух шагах от себя господина.

Это был не товарищ и не мужчина, как принято у нас говорить, а самый настоящий господин, будто только что сошедший с экрана зарубежного кино. На нем была длинная дубленка рыжего цвета и теплые меховые ботинки. На вид ему было чуть больше пятидесяти. Ни слова не говоря, он стремительно приблизился к Марии Петровне и, присев на корточки, пощупал ее опухшую ногу.

«Ах, вот оно что!» – мелькнуло в голове у Марии Петровны, и она, сильно размахнувшись, стукнула его по руке. Господин от неожиданности подпрыгнул и на всякий случай отошел на пару шагов.

– Доктор, доктор! – произнес он громко и отчетливо, ткнув себя пальцем в грудь.

– Знаем мы вас, докторов, – пробурчала Мария Петровна. «Иностранец… Черт тебя знает, что у тебя на уме».

Иностранец выкрикивал какие-то непонятные слова и досадливо размахивал руками, указывая то на себя, то на разбитое колено. Вдруг он сорвался с места и с криком: «Пионер, пионер!» – кинулся догонять каких-то молодых людей.

«Совсем сумасшедший, – подумала Мария Петровна. – Какие же это пионеры, студенты, скорей…»

Но, видимо, другого обращения иностранец по-русски не выучил.

Молодые люди остановились и, покивав головами, подошли к сидящей на земле женщине.

– Вот, он вам перевести просит, – сходу заговорил один из них. – Правда, я по-немецки не знаю, а по-английски не очень, но смысл, вроде бы, понял. Он сказал, что вы упали.

– Это я и без него знаю, – огрызнулась Мария Петровна.

– Еще он говорит, что колено у вас разбито.

– Надо же, заметил. Внимательный… А не сказал, чего он от меня хочет?

– Говорит, что вам нужна срочная помощь, иначе может быть заражение крови. Кстати, он врач.

– Ничего, авось не помру. Помощь? Где ж ее взять-то? У нас с этим добром не шибко… Ну, ладно, ты ему скажи – за платочек спасибо и вообще, а я уж доберусь как-нибудь.

Молодой человек заговорил по-английски, помогая себе руками и с трудом подбирая слова. Мужчина очень серьезно слушал, сосредоточенно глядя из-под очков. Наконец, уловив смысл фразы, он гневно сверкнул глазами и, категорично тряхнув головой, сделал в воздухе крестообразное движение руками. Потом что-то проговорил таким тоном, каким учитель отчитывает ученика, и решительно указал на Марию Петровну, сидевшую все в той же нелепой позе.

– Чего он? Сердится? – робко спросила Мария Петровна.

– Да нет. Он говорит, что об этом не может быть и речи. Ну, чтобы вы сами добирались домой.

От такого напора Мария Петровна совсем оробела.

– Ой, а что же мне теперь делать? – растерянно пролепетала она и взглянула на странного незнакомца.

У него было очень благообразное лицо с чисто выбритым подбородком, большим добродушным носом и очень тревожными глазами. Он смотрел на нее с искренним испугом и беспокойством. Ей вдруг захотелось, чтобы этот человек широко расставил руки, как это делал отец, и поймал ее, падающую с большой высоты. Как давно на нее никто не смотрел с такой заботой! Неужели на свете еще не перевелись люди, способные думать о себе подобных? Не бросаться на помощь, когда плохо, или спасать, когда кто-то тонет, а вот так сострадать, когда совсем чужому человеку больно?

Мария Петровна виновато вздохнула и опустила голову. Она вдруг почувствовала страшную усталость, ей захотелось прилечь, прямо здесь, на каменной мостовой. Так бывает, когда, наконец, миновала опасность и можно расслабиться. Мария Петровна увидела, как качнулись кирпичные стены, накренился на бок собор Василия Блаженного и вся площадь медленно поехала по кругу. Мавзолей, собор, Лобное место, ГУМ… Мария Петровна поняла, что падает в обморок. Последним попадал в картинку доктор с остановившимся от испуга взглядом. И вдруг она увидела, как он медленно поворачивается на толстых каблуках, за ним, легко взмахнув полами, как большими рыжими крыльями, разворачивается дубленка. Он брезгливо машет рукой и говорит на чисто русском языке без всякого акцента:

– А… надоело! Много вас тут таких!

«Сейчас уйдет!» – с ужасом подумала Мария Петровна и с силой тряхнула головой. Все предметы замерли с отчетливой ясностью, как пойманная биноклем цель. На переднем фоне она увидела свернувшуюся клубком, как замерзшая кошка, собственную шапку. Шапка была из старого, вытертого песца. Она намокла, и вид у нее был жалкий. Мария Петровна почувствовала, что ужасно замерзла, и, неловко изогнувшись, попыталась дотянуться до головного убора, но кто-то подхватил шапку прямо у нее из-под рук. Она резко вскинула голову. Перед ней стоял все тот же незнакомый человек.

«Слава богу, показалось», – подумала она и с облегчением вздохнула. Переводчики куда-то исчезли, но незнакомец стоял в такой красноречивой позе, вытянув руки и сильно наклонившись вперед, что никакой переводчик не смог бы более доступно объяснить это желание помочь просто и безо всяких условий. Она ухватилась за протянутую правую руку – на левой у него болтался слипшийся, грязный песец – и, оттолкнувшись, легко поднялась на ноги. Колено болело, слегка кружилась голова, но чувство отчаяния ушло далеко-далеко, как будто и не было его вовсе.

Через десять минут они уже сидели в теплой, слегка дребезжащей «Волге» и доктор заботливо обрабатывал какой-то темно-коричневой, похожей на йод жидкостью ее колено. Она не чувствовала ни боли, ни жжения, как от йода, только страшно стеснялась своих старых чулок и застиранного пояса с растянутыми резинками.

Водитель, нагловатый парень лет двадцати трех, все время поглядывал на заднее сидение и весело подмигивал.

– Ну, что, мамаша, – говорил он, – подвезло? Смотри, какого склеила! У нас в «Интуристе» на таких, как он, прямо силки ставят. И такие красотки, ты бы посмотрела! А здесь, раз – в лужу плюхнулась и миллионера свинтила. Надо нашим телкам подсказать. А то они их все по кабакам да по «Березкам» таскают. А миллионерам это, видно, не нравится.

– Вы, молодой человек, на дорогу смотрите, – огрызнулась Мария Петровна. – Совесть надо иметь! Вы же мне в сыновья годитесь, а такую похабщину несете!

– А чего я? – обиделся водитель. – Я к вам так и обращаюсь – мамаша. А мужик и вправду ничего. Стоящий, я его уже неделю вожу. Он из Австрии, австрияк, значит. Денег у него – как у вас в Мытищах грязи…

– Вы, молодой человек, если сейчас не замолчите, я вашему начальству пожалуюсь!

Водитель весь подобрался и сердито затих. В машине наступила мучительная тишина, сопровождаемая только шуршанием шин по размякшему снегу. «Надо же что-то сказать, – с беспокойством думала Мария Петровна. – Хоть поблагодарить как-нибудь. Интересно, как будет по-английски “спасибо”? А зачем по-английски. По-немецки же “данке” – очень просто. Сейчас скажу ему “данке” и поглажу по руке. Чтобы он видел, что я не истукан какой-то и помощь его очень ценю».

Мария Петровна открыла рот, чтобы произнести первое в своей жизни иностранное слово, взглянула на развалившегося в свободной, удобной позе господина, оробела и, быстро закрыв рот, отвернулась к окну. Кроме Марии Петровны, в машине никто не нервничал и отсутствие диалога никого не смущало. Водитель, видимо, привык. Иностранцы разные бывают, а всех языков не выучишь. Доктор, похоже, в этом и вовсе не нуждался. Мария Петровна постепенно тоже успокоилась и стала думать о том, как ей повезло. Верно говорят – нет худа без добра. Вот только обидно, что маленькое это добро получаешь только тогда, когда уж больно худо.

– К Мытищам подъезжаем. Здесь куда? – ожил водитель.

– Ой! А здесь мы пока прямо. – Мария Петровна толком не знала, как подъехать, и уже сожалела, что так нехорошо обошлась с парнем. Теперь было неловко сознаться, что она ни разу не подъезжала сюда на машине. В самих Мытищах она, конечно, разберется, а как туда лучше подъехать – черт его знает… – Ты здесь помедленней, – попросила она. И, смутившись, добавила: – Пожалуйста…

Парень замедлил ход. Похоже, он уже не сердился.

– Ну что, мамаш, узнаешь родные пенаты? – спросил он и добродушно взглянул через плечо.

Тут она и вправду заметила, что едет по хорошо знакомой улице. Вот – химчистка, чуть подальше – обогнуть пельменную стекляшку, еще один квартал – и дома. Машина затормозила у подъезда. Водитель ловко выскочил из-за руля и распахнул дверь со стороны иностранного клиента. Тот что-то сердито проговорил по-немецки и указал на Марию Петровну. Водитель тут же сориентировался и, обежав машину сзади, открыл другую дверцу.

– Мадам, вылезайте, приехали, – с шутовской вежливостью произнес он и подал руку.

В этот момент подоспел австриец и, оттеснив водителя в сторону, сам помог Марии Петровне выбраться из машины. Он вопросительно указал на дверь с разбитым стеклом.

– Ага, сюда, сюда, – засуетилась Мария Петровна. «Господи, стыд-то какой, – подумала она. – Ведь он, пожалуй, и в квартиру за мной пойдет. Его там точно кондрашка хватит. Небось, коммуналки-то сроду не видывал».

Дойдя до подъезда, Мария Петровна слегка поклонилась и, указав на машину, изобразила несколько шажков указательным и средним пальцем: иди, мол, иди… Потом, ткнув себя в грудь, сделала такое же движение в направлении двери. Но благодетель не уходил. Вид у него был растерянный и, как ей показалось, несколько недовольный.

– Ну, ладно, пеняй на себя, – произнесла Мария Петровна вслух. – Мы здесь всю жизнь живем, бог даст, и с тобой за пятнадцать минут ничего не случится.

Она сделала приглашающий жест. Ведя под руку пострадавшую женщину, иностранец смело и решительно преодолевал лестничные пролеты один за другим. Он вовсе не смотрел по сторонам и, казалось, не видел в этом полуразвалившемся доме ничего особенного. «И действительно, подъезд как подъезд, – подумала Мария Петровна. – Чего я, в самом деле! Может, у них там точно такие же, только слова на стенах другие нацарапаны, немецкие». Вот, наконец, четвертый этаж, последний. Здесь лестница упиралась в перекошенную дверь. Из огромной щели, образовавшейся сверху над притолокой, тянуло пустым кисловатым запахом коммунальной кухни. Мария Петровна, порывшись в сумке и не найдя ключа, позвонила. За дверью послышались шаги дочки.

– Ну, ты, мам, даешь! Мы здесь чуть со страху с ума не сошли, – ворчала она, открывая дверь. – А ты что же, без клю… – Дочь застыла в дверном проеме с открытым ртом. С минуту стояла молча. – Ты что, мам, в болоте тонула? Чего такая грязная? – наконец-то произнесла она, не отрывая взгляда от неожиданного гостя.

– Ну, ты вот что, хватит глаза таращить, – оборвала ее мать. – Проводи человека в комнату. У нас там хоть прибрано?

– Да так… Вроде ничего… Мальчики спят.

– Ладно, иди. А я в ванну. Обмоюсь хоть. А то, небось, страшно смотреть.

– Да уж, хороша! Прямо кикимора болотная! Что случилось-то?

– Ну что, мы с тобой в дверях объясняться будем? Иди. Потом расскажу… Дочка, – повернулась Мария Петровна к гостю и указала сначала на дочь, потом на себя. – Моя, – уточнила она. Австриец понимающе кивнул.

С кухни с огненно-красным борщом в глубокой тарелке выплыла Зинка. Голова ее была туго схвачена платком, который узорчато подтекал хной. Хна и борщ были настолько схожи по цвету, что создавалось впечатление, будто Зинка только что прополоскала волосы в тарелке. Видно, она уже приняла немалую дозу и теперь была в прекрасном расположении духа. Балансируя в такт поплескивающему в тарелке борщу, она пела, громко пришепетывая, так как из угла рта свисала полупогасшая папироса. Не дойдя до своей двери, Зинка заметила соседей и какого-то незнакомого человека.

– Таскаются тут всякие, – пробормотала она и сделала еще несколько шагов, чтобы получше разглядеть гостя. Без очков, в темном коридоре, она почти ничего не видела. Заметив приближающуюся соседку, иностранец ласково улыбнулся и сказал, вопросительно взглянув на Зинку:

– Чья мама? – удивилась Мария Петровна. – Моя? Да какая же она мне мама? Она меня всего на десять лет старше.

Тут Зинка подошла поближе и, быстро смекнув, что происходит, сделала глубокий реверанс.

– Здрасьте, – кокетливо проговорила она. – Ты, Марусь, где такого раздобыла? А?

– Ты иди, Зин, иди. Смотри-ка, весь борщ на пол вылила.

– Ой! – Зинка взвизгнула и понеслась за тряпкой.

Мария Петровна подтолкнула гостя и дочь в сторону комнаты, а сама отправилась в ванную, закрывшись на задвижку. Над раковиной зияла половина тусклого зеркала, сколотого наискосок и засиженного временем, как мухами. В нем отражалась тесная и глубокая, как колодец, ванная комната. Высокий потолок кудрявился облупившейся масляной краской и опадал, как дерево отжившим листом. Чуть ниже – окно, которому нельзя придумать иного применения, как только подглядывать из туалета в ванную. Стены обвешаны чужими шайками, терками для стирки белья. Мария Петровна внимательно всматривалась в мутную глубину зеркала. А все эти предметы с таким же вниманием смотрели на нее, будничные и страшные в своем глубокомысленном отчаянии.

Источник:

modernlib.ru

Модель Е. Благодетельница. Повести и рассказы в городе Волгоград

В представленном интернет каталоге вы имеете возможность найти Модель Е. Благодетельница. Повести и рассказы по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть другие книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Транспортировка осуществляется в любой населённый пункт России, например: Волгоград, Казань, Новокузнецк.