Каталог книг

Над кукушкиным гнездом

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Подобно многочисленным громким событиям, связанным с именем "веселого проказника" Кена Кизи, его первая книга "Над кукушкиным гнездом" (1962) произвела много шума в литературной жизни Америки. Кизи был признан талантливейшим писателем, а роман стал одним из главных произведений для битников и хиппи. "Над кукушкиным гнездом" - это грубое и опустошающе честное изображение границ между здравомыслием и безумием. "Если кто-нибудь захочет ощутить пульс нашего времени, пусть читает Кизи. И если все будет хорошо и не изменится порядок вещей, его будут читать и в следующем веке", - писали в газете "Лос-Анджелес Таймс". Действительно, и в наши дни книга продолжает жить и не теряет своей сумасшедшей популярности. По мотивам романа был снят одноименный фильм (реж. Милош Форман, 1975), покоривший весь мир и получивший пять Оскаров. А также поставлено множество спектаклей в разных странах, в том числе в России.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Книга Книга "Над кукушкиным гнездом" Кен Кизи 11900 р. present.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699931330 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699931330 162 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699921317 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699921317 145 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699366736 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699366736 263 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699726653 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699726653 263 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699363179 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699363179 267 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699921447 Кизи К. Над кукушкиным гнездом ISBN: 9785699921447 197 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Над кукушкиным гнездом читать онлайн - Кен Кизи

«Над кукушкиным гнездом» Кен Кизи читать онлайн - страница 1

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Над кукушкиным гнездом

который сказал мне,

что драконов не бывает,

а потом привел в их логово.

…Кто из дому, кто в дом, кто над кукушкиным гнездом.

Черные в белых костюмах, встали раньше меня, справят половую нужду в коридоре и подотрут, пока я их не накрыл.

Подтирают, когда я выхожу из спальни: трое, угрюмы, злы на все — на утро, на этот дом, на тех, при ком работают. Когда злы, на глаза им не попадайся. Пробираюсь по стеночке в парусиновых туфлях, тихо, как мышь, но их специальная аппаратура засекает мой страх: поднимают головы, все трое разом, глаза горят на черных лицах, как лампы в старом приемнике.

— Вон он, вождь. Главный вождь, ребята. Вождь Швабра. Поди-ка, вождек.

Суют мне тряпку, показывают, где сегодня мыть, и я иду. Один огрел меня сзади по ногам щеткой: шевелись.

— Вишь, забегал. Такой длинный, яблоко у меня с головы зубами может взять, а слушается, как ребенок.

Смеются, потом слышу, шепчутся у меня за спиной, головы составили. Гудят черные машины, гудят ненавистью, смертью, другими больничными секретами. Когда я рядом, все равно не побеспокоятся говорить потише о своих злых секретах — думают, я глухонемой. И все так думают. Хоть тут хватило хитрости их обмануть. Если чем помогала мне в этой грязной жизни половина индейской крови, то помогала быть хитрым, все годы помогала.

Мою пол перед дверью отделения, снаружи вставляют ключ, и я понимаю, что это старшая сестра: мягко, быстро, послушно поддается ключу замок; давно она орудует этими ключами. С волной холодного воздуха она проскальзывает в коридор, запирает за собой, и я вижу, как проезжают напоследок ее пальцы по шлифованной стали — ногти того же цвета, что губы. Оранжевые прямо. Как жало паяльника. Горячий цвет или холодный, даже не поймешь, когда они тебя трогают.

У нее плетеная сумка вроде тех, какими торгует у горячего августовского шоссе племя ампква, — формой похожа на ящик для инструментов, с пеньковой ручкой. Сколько лет я здесь, столько у нее эта сумка. Плетение редкое, я вижу, что внутри: ни помады, ни пудреницы, никакого женского барахла, только колесики, шестерни, зубчатки, отполированные до блеска, крохотные пилюли белеют, будто фарфоровые, иголки, пинцеты, часовые щипчики, мотки медной проволоки.

Проходит мимо меня, кивает. Я утаскиваюсь следом за шваброй к стене, улыбаюсь и, чтобы понадежней обмануть ее аппаратуру, прячу глаза — когда глаза закрыты, в тебе труднее разобраться.

В потемках она идет мимо меня, слышу, как стучат ее резиновые каблуки по плитке и брякает в сумке добро при каждом шаге. Шагает деревянно. Когда открываю глаза, она уже в глубине коридора заворачивает в стеклянный сестринский пост — просидит там весь день за столом, восемь часов будет глядеть через окно и записывать, что творится в дневной палате. Лицо у нее спокойное и довольное перед этим делом.

И вдруг… Она заметила черных санитаров. Они все еще рядышком, шепчутся. Не слышали, как она вошла в отделение. Теперь почувствовали ее злой взгляд, но поздно. Хватило ума собраться и лясы точить перед самым ее приходом. Их лица отскакивают в разные стороны, смущенные. Она, пригнувшись, двинула на них — они попались в конце коридора. Она знает, про что они толковали, и, видно, себя не помнит от ярости. В клочья разорвет черных паразитов, до того разъярилась. Она раздувается, раздувается — белая форма вот-вот лопнет на спине — и выдвигает руки так, что может обхватить всю троицу раз пять-шесть. Оглядывается, крутанув громадной головой. Никого не видать, только вечный Швабра Бромден, индеец-полукровка, прячется за своей шваброй и не может позвать на помощь, потому что немой. И она дает себе волю: накрашенная улыбка искривилась, превратилась в оскал, а сама она раздувается все больше, больше, она уже размером с трактор, такая большая, что слышу запах механизмов у нее внутри — вроде того, как пахнет мотор при перегрузке. Затаив дыхание, думаю: ну все, на этот раз они не остановятся. На этот раз они нагонят ненависть до такого напряжения, что опомниться не успеют — разорвут друг друга в клочья!

Но только она начала сгребать этими раздвижными руками черных санитаров, а они потрошить ей брюхо ручками швабр, как из спален выходят больные посмотреть, что там за базар, и она принимает прежний вид, чтобы не увидели ее в натуральном жутком обличье. Пока больные протерли глаза, пока кое-как разглядели спросонок, из-за чего шум, перед ними опять всего лишь старшая сестра, как всегда спокойная, сдержанная, и с улыбкой говорит санитарам, что не стоит собираться кучкой и болтать, ведь сегодня понедельник, первое утро рабочей недели, столько дел…

— …понимаете, понедельник, утро…

— …а у нас столько назначений на это утро… так что если у вас нет особой надобности стоять здесь вместе и беседовать…

Замолкла, кивнула больным, которые собрались вокруг и смотрят красными, опухшими со сна глазами. Кивнула каждому в отдельности. Четким, автоматическим движением. Лицо у нее гладкое, выверенное, точной выработки, как у дорогой куклы, — кожа будто эмаль телесного цвета, бело-кремовая, ясные голубые глаза, короткий носик с маленькими розовыми ноздрями, все в лад, кроме цвета губ и ногтей да еще размера груди. Где-то ошиблись при сборке, поставили такие большие женские груди на совершенное во всем остальном устройство, и видно, как она этим огорчена.

Больные еще стоят, хотят узнать, из-за чего она напала на санитаров; тогда она вспоминает, что видела меня, и говорит:

— Поскольку сегодня понедельник, давайте-ка для разгона раньше всего побреем бедного мистера Бромдена и тем, может быть, избежим обычных… э-э… беспорядков — ведь после завтрака в комнате для бритья у нас будет столпотворение.

Пока они оборачиваются ко мне, я ныряю обратно в чулан для тряпок, захлопываю дочерна дверь, перестаю дышать. Хуже нет, когда тебя бреют до завтрака. Если успел пожевать, ты не такой слабый и не такой сонный, и этим гадам, которые работают в Комбинате, сложно подобраться к тебе с какой-нибудь из своих машинок. Но если до завтрака бреют — а она такое устраивала, — в половине седьмого, в комнате с белыми стенами и белыми раковинами, с длинными люминесцентными трубками в потолке, чтобы теней не было, и лица всюду вокруг тебя кричат, запертые за зеркалами, — что ты тогда можешь против ихней машинки?

Схоронился в чулане для тряпок, слушаю, сердце стучит в темноте, и стараюсь не испугаться, стараюсь отогнать мысли подальше отсюда, подумать и вспомнить что-нибудь про наш поселок и большую реку Колумбию, вспоминаю, как в тот раз, ох, мы с папой охотились на птиц в кедровнике под Даллзом… Но всякий раз, когда стараюсь загнать мысли в прошлое, укрыться там, близкий страх все равно просачивается сквозь воспоминания. Чувствую, что идет по коридору маленький черный санитар, принюхиваясь к моему страху. Он раздувает ноздри черными воронками, вертит большой башкой туда и сюда, нюхает, втягивает страх со всего отделения. Почуял меня, слышу его сопение. Не знает, где я спрятался, но чует, нюхом ищет. Замираю…

(Папа говорит мне: замри; говорит, что собака почуяла птицу, где-то рядом. Мы одолжили пойнтера у одного человека в Даллз-Cити. Наши поселковые псы — бесполезные дворняги, говорит папа, рыбью требуху едят, низкий класс; а у этой собаки — у ней инстинкт! Я ничего не говорю, но уже вижу в кедровом подросте птицу — съежилась серым комком перьев. Собака бегает внизу кругами — запах повсюду, не понять уже откуда. Птица замерла, и покуда так, ей ничего не грозит. Она держится стойко, но собака кружит и нюхает, все громче и ближе. И вот птица поднялась, расправив перья, и вылетает из кедра прямо на папину дробь.)

Не успел я отбежать и на десять шагов, как маленький санитар и один из больших ловят меня и волокут в комнату для бритья. Я не шумлю, не сопротивляюсь. Закричишь — тебе же хуже. Сдерживаю крик. Сдерживаю, пока они не добираются до висков. До сих пор я не знал, может, это и вправду бритва, а не какая-нибудь из их подменных машинок, но, когда они добрались до висков, уже не могу сдержаться. Какая тут воля, когда добрались до висков. Тут… кнопку нажали: воздушная тревога! Воздушная тревога! — и включает она меня на такую громкость, что звука уже будто нет, все орут на меня из-за стеклянной стены, заткнув уши, лица в говорильной круговерти, но изо ртов ни звука. Мой шум впитывает все шумы. Опять включают туманную машину, и она снежит на меня холодным и белым, как снятое молоко, так густо, что мог бы в нем спрятаться, если бы меня не держали. В тумане не вижу на десять сантиметров и сквозь вой слышу только старшую сестру, как она с гиканьем ломит по коридору, сшибая с дороги больных плетеной сумкой. Слышу ее поступь, но крик оборвать не могу. Кричу, пока она не подошла. Двое держат меня, а она вбила мне в рот плетеную сумку со всем добром и пропихивает глубже ручкой швабры.

(Гончая лает в тумане, она заблудилась и мечется в испуге, оттого что не видит. На земле никаких следов, кроме ее собственных, она водит красным резиновым носом, но запахов тоже никаких, пахнет только ее страхом, который ошпаривает ей нутро, как пар.) И меня ошпарит так же, и я расскажу наконец обо всем — о больнице, о ней, о здешних людях… И о Макмерфи. Я так давно молчу, что меня прорвет, как плотину в паводок, и вы подумаете, что человек, рассказывающий такое, несет ахинею, подумаете, что такой жути в жизни не случается, такие ужасы не могут быть правдой. Но прошу вас. Мне еще трудно собраться с мыслями, когда я об этом думаю. Но все — правда, даже если этого не случилось.

Когда туман расходится и я начинаю видеть, я сижу в дневной комнате. На этот раз меня не отвели в Шоковый шалман. Помню, как меня вытащили из брильни и заперли в изолятор. Не помню, дали завтрак или нет. Наверно, нет. Могу припомнить такие утра в изоляторе, когда санитары таскали объедки завтрака — будто бы для меня, а ели сами — они завтракают, а я лежу на сопревшем матрасе и смотрю, как подтирают яйцо на тарелке поджаренным хлебом. Пахнет салом, хрустит у них в зубах хлеб. А другой раз принесут холодную кашу и заставляют есть, без соли даже.

Нынешнего утра совсем не помню. Насовали в меня столько этих штук, которые они называют таблетками, что ничего не соображал, пока не услышал, как открылась дверь в отделение. Дверь открылась — значит, время восемь или девятый, значит, провалялся без памяти в изоляторе часа полтора, техники могли прийти и установить что угодно по приказу старшей сестры, и я даже не узнаю что!

Слышу шум у входной двери, в начале коридора, отсюда не видно. Эту дверь начинают открывать в восемь, открывают-закрывают по сто раз на дню, тыт-тыр, щелк. Каждое утро после завтрака мы рассаживаемся вдоль двух стен в дневной комнате, складываем картинки-головоломки, слушаем, не щелкнет ли замок, ждем, что там появится. Больше-то и делать особенно нечего. Иногда один из молодых врачей, живущих при больнице, приходит пораньше посмотреть на нас до приема лекарств — ДПЛ у них называется. Иногда жена кого-нибудь навещает, на высоких каблуках, сумочку притиснув к животу. Иногда этот дурачок по связям с общественностью приводит учительниц начальной школы; он всегда прихлопывает потными ладошками и говорит, как ему радостно оттого, что лечебницы для душевнобольных покончили со старорежимной жестокостью: «Какая душевная обстановка, согласитесь!» Учительницы сбились в кучку для безопасности, а он вьется вокруг, прихлопывает ладошками: «Нет, когда я вспоминаю прежние времена, грязь, плохое питание и, что греха таить, жестокое обращение, я понимаю, дамы: мы добились больших сдвигов!» Кто бы ни вошел в дверь, это всегда не тот, кого хотелось бы видеть, но надежда всегда остается, и, только щелкнет замок, все головы поднимаются разом, как на веревочках.

Сегодня замки гремят чудно, это не обычный посетитель. Голос сопровождающего, раздраженный и нетерпеливый: «Новый больной, идите распишитесь». И черные подходят.

Новенький. Все перестают играть в карты и «монополию», поворачиваются к двери в коридор. В другой день я бы сейчас мел коридор и увидел, кого принимают, но сегодня, я вам объяснял уже, старшая сестра насовала в меня сто килограммов, и я не в силах оторваться от стула. В другой день я бы первым увидел новенького, посмотрел бы, как он просовывается в дверь, пробирается по стеночке, испуганно стоит, пока санитары не оформят прием; потом они поведут его в душевую, разденут, оставят, дрожащего, перед открытой дверью, а сами с ухмылкой забегают по коридорам, разыскивая вазелин. «Нам нужен вазелин, — скажут они старшей сестре, — для термометра». А она то на одного глянет, то на другого: «Не сомневаюсь, что нужен, — и протянет им банку чуть ли не в полведра, — только смотрите не собирайтесь там все вместе». Потом я вижу в душе двоих, а то и всех троих, вместе с новеньким, они намазывают термометр слоем чуть ли не в палец толщиной, припевая: «О так от, мама, о так от», — потом захлопывают дверь и включают все души, чтоб ничего не было слышно, кроме злого шипения воды, бьющей в зеленые плитки. Чаще всего я в коридоре и все вижу.

Но сегодня сижу на стуле и только слышу, как его приводят. И хотя ничего не видать, чувствую, что это не обычный новенький. Не слышу, чтобы он испуганно пробирался по стеночке, а когда ему говорят о душе, не подчиняется с робким, тихим «да», а сразу отвечает зычным смелым голосом, что он и так довольно чистый, спасибо, черт возьми.

— С утра меня помыли в суде и в тюрьме вчера вечером. И в такси сюда промыли бы до дыр, ей-богу, если бы душ там нашли. Эх, ребята, как меня куда-нибудь переправлять, так драят и до, и после, и во время доставки. До того дошел, что услышу воду — сразу бросаюсь собирать вещички. Да отвали со своим градусником, Сэм, дай хоть оглядеться в новой квартире. Сроду не был в институте психологии.

Больные озадаченно смотрят друг на друга и опять на дверь, откуда доносится голос. А говорит зачем так громко — ведь черные ребята рядом? Голос такой, как будто он над ними и говорит вниз, как будто парит метрах в двадцати над землей и кричит тем, кто внизу. Сильно говорит. Слышу, как идет по коридору, и идет сильно, вот уж не пробирается; у него железо на каблуках и стучит по полу, как конские подковы. Появляется в дверях, останавливается, засовывает большие пальцы в карманы, ноги расставил и стоит, и больные смотрят на него.

— С добрым утром, ребята.

Над его головой висит на бечевке бумажная летучая мышь — со Дня всех святых; он поднимает руку и щелчком закручивает ее.

— До чего приятный осенний денек.

Разговором он напоминает папу, голос громкий и озорной; но сам на папу не похож: папа был чистокровный колумбийский индеец, вождь — твердый и глянцевый, как ружейный приклад. А этот рыжий, с длинными рыжими баками и всклокоченными, давно не стриженными кудрями, выбивающимися из-под шапки, и весь он такой же широкий, как папа был высокий: челюсть широкая, и плечи, и грудь, и широкая зубастая улыбка, — и твердость в нем другая, чем у папы, — твердость бейсбольного мяча под обшарпанной кожей. Поперек носа и через скулу у него рубец — кто-то хорошо ему заделал в драке, — и швы еще не сняты. Он стоит и ждет, но никто даже не подумал ему отвечать, и тогда он начинает смеяться. Всем невдомек, почему он смеется: ничего смешного не произошло. А смеется не так, как этот, по связям с общественностью, — громко, свободно смеется, весело оскалясь, и смех расходится кругами, шире, шире, по всему отделению, плещет в стены. Не ватный смех по связям с общественностью. Я вдруг сообразил, что слышу смех первый раз за много лет.

Он стоит, смотрит на нас, откачиваясь на пятки, и смеется, заливается. Большие пальцы у него в карманах, а остальные он оттопырил на животе. Я вижу, что руки у него большие и побывали во многих переделках. И больные и персонал — все в отделении ошарашены его видом, его смехом. Никто и не подумал остановить его или что-нибудь сказать. Насмеявшись вдоволь, он входит в дневную комнату. Теперь он не смеется, но смех еще дрожит вокруг него, как звук продолжает дрожать в только что отзвонившем большом колоколе, — он в глазах, в улыбке, в дерзкой походке, в голосе.

— Меня зовут Макмерфи, ребята, Р. П. Макмерфи, и я слаб до картишек. — Он подмигивает, запевает: —…И стоит мне колоду увидать, я денежки на стол мечу… — И опять смеется.

Потом подходит к какой-то компании картежников, толстым грубым пальцем трогает карты у одного острого, смотрит в них, прищурясь, и качает головой.

— Ага, за этим я и прибыл в ваше заведение — развлечь и повеселить вас, чудаки, за картежным столом. На пендлтонской исправительной ферме уже некому было скрасить мне дни, и я потребовал перевода, понятно? Хо-хо, ты смотри, как этот гусь держит карты — всему бараку видно. Я обстригу вас, ребята, как овечек.

Чесвик сдвигает свои карты. Рыжий подает ему руку.

— Здорово, друг, во что играем? В «тысячу»? То-то ты не очень стараешься прятать карты. У вас тут не найдется нормальной колоды? Тогда поехали — я свою захватил на всякий случай, в ней не простые картинки… Да вы их проверьте, а? Все разные. Пятьдесят две позиции.

У Чесвика и так вытаращены глаза, и от того, что он сейчас увидел, лучше с ним не стало.

— Полегче, не мусоль; у нас полно времени, наиграемся вдоволь. Я почему люблю играть своей колодой — не меньше недели проходит, пока другие игроки хотя бы масть разглядят.

На нем лагерные брюки и рубаха, выгоревшие до цвета снятого молока. Лицо, шея и руки у него темно-малиновые от долгой работы в поле. В волосах запуталась мотоциклетная шапочка, похожая на черный капсюль, через руку переброшена кожаная куртка, на ногах башмаки, серые, пыльные и такие тяжелые, что одним пинком можно переломить человека пополам. Он отходит от Чесвика, сдергивает шапочку и выбивает ею из бедра целую пыльную бурю. Один санитар вьется вокруг него с термометром, но его не поймаешь: только негр нацелился, как он влезает в кучу острых и начинает всем по очереди пожимать руки. Разговор его, подмигивание, громкий голос, важная походка — все это напоминает мне автомобильного продавца, или скотного аукционщика, или такого ярмарочного торговца — товар у него, может, и не главный и стоит он сбоку, но позади него развеваются флаги, и рубашка на нем полосатая, и пуговицы желтые, и все лица поворачиваются к нему, как намагниченные.

— Понимаете, какая история: вышло у меня, по правде сказать, на исправительной ферме несколько теплых разговоров, и суд постановил, что я психопат. Что же я — с судом буду спорить? Да боже упаси. Хоть психопатом назови, хоть бешеной собакой, хоть вурдалаком, только убери меня с гороховых полей, потому что я согласен не обниматься с их мотыгой до самой смерти. Вот говорят мне: психопат — это кто слишком много дерется и слишком много… кхе… Тут они не правы, как считаете? Где это слыхано, чтобы у человека случился перебор по части баб? Здорово, а тебя как кличут? Я — Макмерфи и спорю на два доллара, что не знаешь, сколько очков у тебя сейчас на руках, — не смотри! Два доллара, ну? Черт возьми, Сэм! Можешь ты хоть полминуты не тыкать своим дурацким градусником?

Источник:

knizhnik.org

Кен Кизи - «Пролетая над гнездом кукушки» - краткое содержание романа - цитаты, афоризмы, информация

Кен Кизи — «Пролетая над гнездом кукушки» — краткое содержание романа — цитаты, афоризмы, информация

Нежная и очень обаятельная модель Ханна Фергюсон — информация, фото, факты

Джеймс Паккард- владелец заводов, газет, пароходов и коллекционер самых уникальных дорогих часов

Немецкая успешная супермодель Хайди Клум (Heidi Klum) информация, фото, факты

Российский художник Казимир Малевич и картины Чёрный квадрат, Чёрный круг, Чёрный крест

Фотостудия в Бронницах — аренда фотостудии — 500 руб/час

Американский писатель. Известен, в частности, как автор романа «Над кукушкиным гнездом». Кизи считается одним из главных писателей бит-поколения и поколения хиппи, оказавшим большое влияние на формирование этих движений и их культуру.

Дата и место рождения — 17 сентября 1935 г., Ла-Хунта, Колорадо, США.

Дата и место смерти — 10 ноября 2001 г. (66 лет), Плезент Хилл, Орегон, США.

Родился в местечке Ла-Хунта, штат Колорадо, в семье владельца маслобойни. В 1946 году переехал в Спрингфилд (штат Орегон). Юность Кизи прошла на отцовской ферме в долине Вилламетт, где он рос и воспитывался в добропорядочной, набожной американской семье. В школе, а затем и в колледже Кизи увлекался спортом и даже стал чемпионом штата по борьбе. После окончания школы Кен сбегает из дома с одноклассницей Фэй Хэксби. Впоследствии Фэй станет вечной верной спутницей идеолога контркультуры и родит от него четверых детей.

«Над кукушкиным гнездом»

Роман Кена Кизи (1962). Считается одним из главных литературных произведений движений битников и хиппи. Существует несколько переводов романа на русский язык.

Роман был адаптирован для театральной постановки Дейлом Вассерманом в 1963 году.

Знаменитая экранизация романа 1975 года критиковалась Кеном Кизи, в частности из-за того, что в фильме «рассказчик», которым в романе является Вождь Бромден, отодвинут на второй план.

Журнал Time включил этот роман в свой список 100 лучших англоязычных произведений с 1923 по 2005.

В 1959 году Кизи написал «Зоопарк», новеллу о битниках, живущих коммуной в Норд-Бич (Сан-Франциско), но она так и не была опубликована. В 1960 он написал «Конец осени, о молодом человеке, покинувшем свою рабочую семью после получения стипендии в школе Ivy League, также не опубликованный.

Идея «Пролетая над гнездом кукушки» пришла к Кизи во время работы ночным санитаром в госпитале ветеранов в Менло-Парке. Кизи часто проводил время в разговорах с пациентами, иногда находясь под влиянием галлюциногенов, которые он принимал, участвуя в экспериментах с психоделиками. Кизи не верил, что эти пациенты были ненормальными, скорее общество отвергло их, поскольку они не вписывались в общепринятые представления о том, как человек должен себя вести. Опубликованный в 1962 году, роман имел немедленный успех; в 1963, он был переработан в имевшую успех постановку Дэйлом Вассерманом; в 1975, Милош Форман снял одноименный фильм, получивший 5 премий «Оскар» (лучший фильм, лучшая режиссура, лучшие актёр и актриса в главных ролях, лучший адаптированный сценарий), а также 28 других наград и 11 номинаций.

П ролетая над гнездом кукушки — краткое содержание

Действие романа происходит в психиатрической больнице в городе Сейлем (Орегон). Повествование идёт от лица рассказчика — огромного индейца по кличке Вождь Бромден, одного из пациентов; Вождь притворяется глухонемым, что позволяет ему присутствовать в качестве безмолвного наблюдателя при чужих разговорах. Одним из главных героев романа является свободолюбивый пациент Рэндл Патрик Макмёрфи, переведённый в психиатрическую больницу из тюрьмы. Предполагается, что он симулировал психическое расстройство только для того, чтобы избежать каторжных работ. Другие пациенты представлены в романе, возможно, не как душевнобольные, а как нормальные люди, отвергнутые больным обществом.

М илдред Рэтчед

Макмёрфи противостоит старшая сестра Милдред Рэтчед — немолодая женщина, работающая в отделении больницы. Старшая сестра, олицетворение системы (Комбинат, как называет её рассказчик Вождь Бромден), личная жизнь которой не сложилась, тщательно укрепляет свою власть над пациентами и персоналом отделения. Бунтарь и индивидуалист, Макмёрфи принимается рушить устроенный ею порядок и оказывает значительное влияние на других пациентов, уча их наслаждаться жизнью и даже освобождая от хронических комплексов. Он заключает разнообразные пари с другими пациентами, организует в отделении карточные игры, пытается устроить просмотр трансляции бейсбольных игр Мировой серии по телевизору. Вопреки выигранному Макмёрфи голосованию среди пациентов, в котором решающим оказывается голос Вождя, сестра Рэтчед отключает телевизор от сети, но пациенты остаются перед экраном и притворяются, что смотрят бейсбол — это массовое неповиновение заставляет сестру Рэтчед потерять контроль над собой и сорваться.

Уверенность Макмёрфи в себе подрывает разговор со спасателем в плавательном бассейне: Макмёрфи узнает, что он — один из немногих пациентов, которые находятся в отделении не добровольно, и более того, сестра Рэтчед в состоянии неограниченно продлевать срок его содержания. После этого Макмёрфи временно прекращает войну с сестрой Рэтчед, держится тихо и не нарушает правил распорядка. Пациент Чезвик, видевший в Макмёрфи могучего союзника в борьбе с царящими в отделении порядками, впадает в депрессию и топится в том же бассейне. Вскоре Макмёрфи возвращается к конфликту, разбив застекленное окно на сестринском посту; он устраивает в отделении игры в баскетбол, а позже — поездку на рыбалку в открытом море с участием десяти пациентов, включая Вождя. Эта поездка, хотя и санкционированная администрацией, становится для её участников счастливым днем вне стен больницы.

Позже Макмёрфи и Вождь вступают в драку с санитарами в душевой, и их отправляют на электрошоковую терапию, которая не производит на Макмёрфи существенного эффекта; Вождь бесповоротно расстается со своей маской глухонемого и свободно общается с товарищами. Еще позже Макмёрфи устраивает тайный визит двух проституток уже в само отделение; при этом инфантильный Билли Биббит, сданный в больницу деспотичной матерью, лишается девственности с одной из девушек, а другие пациенты вместе с ночным дежурным напиваются так сильно, что утром не в состоянии ни устроить для Макмёрфи запланированный побег, ни скрыть следы ночного веселья. Когда сестра Рэтчед угрожает Билли рассказать обо всем его матери, тот впадает в ужас и, когда Билли оставляют одного в кабинете врача, он перерезает себе горло скальпелем. Сестра Рэтчед обвиняет Макмёрфи в этой смерти — после этого уже Макмёрфи теряет самообладание, избивает сестру Рэтчед и пытается задушить, но её отбивают врачи.

На этот раз Макмёрфи направляют на лоботомию, с которой он возвращается в вегетативном состоянии, лишившись своего «я» и став по-настоящему душевнобольным. Пациенты, ставшие благодаря Макмёрфи сильнее и смелее, освободившиеся как от страхов перед «нормальным» миром, так и от власти старшей сестры, один за другим покидают больницу. В финале Вождь душит Макмёрфи подушкой и сбегает из больницы, выбив окно.

Ц итаты и афоризмы из книги

По-настоящему сильным до тех пор не будешь, пока не научишься видеть во всем смешную сторону.

Чтобы спастись, нужно всего лишь начать действовать.

Значит, если хочется побыть одному- ты больной?

Я не с ним разговариваю, а сам с собой. Это помогает мне думать.

Ну, как дела, уроды, лунатики и дефективные?

Мне давали по 10 киловатт в день, я славно подзарядился, теперь и женщины подо мной будут светиться, как огни казино, и искрить серебряными долларами.

— Общение приносит целительный эффект. Если оставаться в одиночестве, усиливается чувство отчуждения.

— Значит, если кто-то хочет побыть один, то он болен?

Я говорю о форме, содержании… Я говорю о взаимоотношениях, я говорю о боге, дьяволе, аде, рае. Ясно вам, наконец?!

Каждый раз, когда он прикладывался к бутылке она выпивала его, а не он её.

Надо смеяться над тем, что тебя мучит, иначе не сохранишь равновесия, иначе мир сведет тебя с ума.

Да. Это я знаю точно. Отделение – фабрика в комбинате. Здесь исправляют ошибки, допущенные в домах по соседству, в церквах и школах, – больница исправляет. Когда готовое изделие возвращают обществу полностью починенное, не хуже нового, а то и лучше, у старшей сестры сердце радуется; то, что поступило вывихнутым, неродным, теперь исправная, пригнанная деталь, гордость всего коллектива, наглядное чудо. Смотри, как он скользит по земле с припаянной улыбкой и плавно входит в жизнь уютного квартальчика, где как раз роют траншеи под городской водопровод. И счастлив этим. Наконец-то приведен в соответствие…

…звезды рядом с ней были тусклыми; чем дальше от светового круга, где правила гигантская луна, тем ярче и смелее они горели.

Читайте также

Нежная и очень обаятельная модель Ханна Фергюсон — информация, фото, факты

Джеймс Паккард- владелец заводов, газет, пароходов и коллекционер самых уникальных дорогих часов

Немецкая успешная супермодель Хайди Клум (Heidi Klum) информация, фото, факты

Comments are Closed

Купить Дрова — Уют и Тепло Русские Бытовки

Студия ANUL/ Разработка логотипа

Theme by Anders Noren

Если вы решили использовать наши материалы, пожалуйста сохраняйте ссылку на источник.

Источник:

interesno-vse.ru

Над кукушкиным гнездом в городе Липецк

В этом интернет каталоге вы можете найти Над кукушкиным гнездом по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть другие книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Транспортировка выполняется в любой населённый пункт России, например: Липецк, Магнитогорск, Астрахань.